Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне,
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И на
письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит на подносе чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да,
слава Богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет...
«Как недогадлива ты, няня!» —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…» —
«Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о
письмеК Онегину». — «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?» —
«Так, няня, право, ничего.
Пошли же внука своего...
Прощай;
идут… я должна спрятать
письмо…
«А куда ж я
иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то
пошел. Как
письмо прочел, так и
пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я
пошел, вот куда, теперь… помню. Да зачем, однако же? И каким образом мысль
идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
Однажды в Париже Штольц
шел по бульвару и рассеянно перебегал глазами по прохожим, по вывескам магазинов, не останавливая глаз ни на чем. Он долго не получал
писем из России, ни из Киева, ни из Одессы, ни из Петербурга. Ему было скучно, и он отнес еще три
письма на почту и возвращался домой.
Он издали видел, как Ольга
шла по горе, как догнала ее Катя и отдала
письмо; видел, как Ольга на минуту остановилась, посмотрела на
письмо, подумала, потом кивнула Кате и вошла в аллею парка.
И
письмо пошло ходить из рук в руки. Начались толки и догадки: от кого и о чем оно могло быть? Все, наконец, стали в тупик.
Сначала он делал это потому, что нельзя было укрыться от нее: писалось
письмо,
шел разговор с поверенным, с какими-нибудь подрядчиками — при ней, на ее глазах; потом он стал продолжать это по привычке, а наконец это обратилось в необходимость и для него.
Он догнал жизнь, то есть усвоил опять все, от чего отстал давно; знал, зачем французский посланник выехал из Рима, зачем англичане
посылают корабли с войском на Восток; интересовался, когда проложат новую дорогу в Германии или Франции. Но насчет дороги через Обломовку в большое село не помышлял, в палате доверенность не засвидетельствовал и Штольцу ответа на
письма не
послал.
— Я и то не брал. На что, мол, нам письмо-то, — нам не надо. Нам, мол, не наказывали
писем брать — я не смею: подите вы, с письмом-то! Да
пошел больно ругаться солдат-то: хотел начальству жаловаться; я и взял.
— Ну, оставим это! — прервал его Илья Ильич. — Ты
иди с Богом, куда хотел, а я вот с Иваном Алексеевичем напишу все эти
письма да постараюсь поскорей набросать на бумагу план-то свой: уж кстати заодно делать…
— Искала, искала — нету рецепта, — сказала она. — Надо еще в спальне в шкафу поискать. Да как
посылать письмо-то?
Она потрясла отрицательно головой. Он
шел за ней и рассуждал про себя о
письме, о вчерашнем счастье, о поблекшей сирени.
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился; потом
пошли на мировую, потом выпили все трое, и Обломов подписал заемное
письмо, сроком на четыре года; а через месяц Агафья Матвеевна подписала такое же
письмо на имя братца, не подозревая, что такое и зачем она подписывает. Братец сказали, что это нужная бумага по дому, и велели написать: «К сему заемному
письму такая-то (чин, имя и фамилия) руку приложила».
Этак ударит по плечу: «Приходи, братец, обедать!» Я только на две минуты захожу в департамент, с тем только, чтобы сказать: «Это вот так, это вот так!» А там уж чиновник для
письма, этакая крыса, пером только — тр, тр…
пошел писать.
Сколько я ни спрашивала, больше она мне ничего не сказала, только приказала подать столик, пописала еще что-то, при себе приказала запечатать
письмо и сейчас же отправить. После уж все
пошло хуже да хуже.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты. Он взглянул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать
письмо. Она повернулась и медленно
пошла из комнаты. Он еще мог вернуть ее, но она дошла до двери, он всё молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого листа бумаги.
Ей хотелось спросить, где его барин. Ей хотелось вернуться назад и
послать ему
письмо, чтобы он приехал к ней, или самой ехать к нему. Но ни того, ни другого, ни третьего нельзя было сделать: уже впереди слышались объявляющие о ее приезде звонки, и лакей княгини Тверской уже стал в полуоборот у отворенной двери, ожидая ее прохода во внутренние комнаты.
Письмо было от Анны. Еще прежде чем он прочел
письмо, он уже знал его содержание. Предполагая, что выборы кончатся в пять дней, он обещал вернуться в пятницу. Нынче была суббота, и он знал, что содержанием
письма были упреки в том, что он не вернулся во-время.
Письмо, которое он
послал вчера вечером, вероятно, не дошло еще.
К вечеру этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась было ехать в город, но, раздумав хорошенько, написала то противоречивое
письмо, которое получил Вронский, и, не перечтя его,
послала с нарочным.
— Сию минуту
пошлю, и сам
письмо напишу.
Я вам также забыл сказать, что в течение первого года после моего брака я от скуки попытался было пуститься в литературу и даже
послал статейку в журнал, если не ошибаюсь, повесть; но через несколько времени получил от редактора учтивое
письмо, в котором, между прочим, было сказано, что мне в уме невозможно отказать, но в таланте должно, а что в литературе только талант и нужен.
Посылаю тебе все эти начала
писем, может быть, ты поймешь и так, что я хотела сказать.
— Так, — сказала она, наливая чай. — Да, он не получил телеграмму, он кончил срок больше месяца назад и он немного
пошел пешком с одними этнографы. Есть его
письмо, он будет сюда на эти дни.
«Это —
письма, которые я хотела
послать тебе из Парижа, — читал он, придерживая зачем-то очки, точно боялся, что они соскочат с носа.
Идти под руку с ней было неудобно: трудно соразмерять свои шаги с ее, она толкала бедром. Мужчины оглядывались на нее, это раздражало Самгина. Он, вспомнив волнение, испытанное им вчера, когда он читал ее
письмо, подумал...
Он
шел встречу ветра по главной улице города, уже раскрашенной огнями фонарей и магазинов; под ноги ему летели клочья бумаги, это напомнило о
письме, которое Лидия и Алина читали вчера, в саду, напомнило восклицание Алины...
Самгин вздохнул и вышел в столовую, постоял в темноте, зажег лампу и
пошел в комнату Варвары; может быть, она оставила там
письмо, в котором объясняет свое поведение?
Я старался по почерку угадать расположение духа, в котором писано было
письмо; наконец решился его распечатать и с первых строк увидел, что все дело
пошло к черту.
Князь нашел сие весьма благоразумным,
пошел к своей невесте, сказал ей, что
письмо очень его опечалило, но что он надеется со временем заслужить ее привязанность, что мысль ее лишиться слишком для него тяжела и что он не в силах согласиться на свой смертный приговор.
Делать нечего: написала я сыну
письмо, рассказала все и
послала ему свое благословение без гроша денег.
По нынешним понятиям об этикете
письмо сие было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью. «Как, — загремел Троекуров, вскочив с постели босой, — высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! — да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его… Наплачется он у меня, узнает, каково
идти на Троекурова!»
Вчера, 17-го, какая встреча: обедаем; говорят, шкуна какая-то видна. Велено поднять флаг и выпалить из пушки. Она подняла наш флаг. Браво! Шкуна «Восток»
идет к нам с вестями из Европы, с
письмами… Все ожило. Через час мы читали газеты, знали все, что случилось в Европе по март.
Пошли толки, рассуждения, ожидания. Нашим судам велено
идти к русским берегам. Что-то будет? Скорей бы добраться: всего двести пятьдесят миль осталось до места, где предположено ждать дальнейших приказаний.
Теперь вижу, что этого сделать не в состоянии, и потому
посылаю эти
письма без перемены, как они есть.
Пишу теперь в море и не знаю, когда и где отправлю
письмо; разве из Китая; но в Китай мы
пойдем уже из Японии.
Дня через три приехали опять гокейнсы, то есть один Баба и другой, по обыкновению новый, смотреть фрегат. Они пожелали видеть адмирала, объявив, что привезли ответ губернатора на
письма от адмирала и из Петербурга. Баниосы передали, что его превосходительство «увидел
письмо с удовольствием и хорошо понял» и что постарается все исполнить. Принять адмирала он, без позволения, не смеет, но что
послал уже курьера в Едо и ответ надеется получить скоро.
Скоро ли же и эти страны свяжутся в одну цепь и будут
посылать в Европу
письма, товары и т. п.?
Потом секретарь и баниосы начали предлагать вопросы: «Что нас заставляет
идти внезапно?» — «Нечего здесь больше делать», — отвечали им. «Объяснена ли причина в
письме к губернатору?» — «В этих бумагах объяснены мои намерения», — приказал сказать адмирал.
Да притом надо было
послать бумаги и
письма, через Гонконг и Ост-Индию, в Европу.
Здесь прилагаю два
письма к вам, которые я не
послал из Англии, в надежде, что со временем успею дополнить их наблюдениями над тем, что видел и слышал в Англии, и привести все в систематический порядок, чтобы представить вам удовлетворительный результат двухмесячного пребывания нашего в Англии.
Наконец, 23-го утром, запалили японские пушки: «А! судно
идет!» Которое? Мы волновались. Кто поехал навстречу, кто влез на марсы, на салинги — смотреть. Уж не англичане ли? Вот одолжат! Нет, это наш транспорт из Шанхая с
письмами, газетами и провизией.
Я
послал к вам коротенькое
письмо с Мадеры, а это
пошлю из первого порта, откуда только ходит почта в Европу; а откуда она не ходит теперь?
Сегодня опять японцы взяли контр-презенты и уехали. Мы в эту минуту снимаемся с якоря. Шкуна
идет делать опись ближайшим к Японии островам, потом в Шанхай, а мы к берегам Сибири; но прежде, кажется, хотят зайти к корейским берегам. Транспорт
идет с нами. В Едо послано
письмо с приглашением полномочным прибыть в Аниву для дальнейших переговоров.
В отеле в час зазвонили завтракать. Опять разыгрался один из существенных актов дня и жизни. После десерта все двинулись к буфету, где, в черном платье, с черной сеточкой на голове, сидела Каролина и с улыбкой наблюдала, как смотрели на нее. Я попробовал было подойти к окну, но места были ангажированы, и я
пошел писать к вам
письма, а часа в три отнес их сам на почту.
Когда услышите вой ветра с запада, помните, что это только слабое эхо того зефира, который треплет нас, а задует с востока, от вас,
пошлите мне поклон — дойдет. Но уж пристал к борту бот, на который ссаживают лоцмана. Спешу запечатать
письмо. Еще последнее «прости»! Увидимся ли? В путешествии, или походе, как называют мои товарищи, пока еще самое лучшее для меня — надежда воротиться.
Призывает Строгонов Ермака и говорит: «Я вас теперь больше держать не стану, если вы так шалить будете». А Ермак и говорит: «Я и сам не рад, да с народом моим не совладаешь — набаловались. Дай нам работу». Строгонов и говорит: «
Идите за Урал воевать с Кучумом, завладейте его землею. Вас и царь наградит». И показал Ермаку царское
письмо. Ермак обрадовался, собрал казаков и говорит...
Как забрал Ермак всю эту землю,
послал Ермак посла к Строгановым и
письмо. «Я, говорит, Кучума город взял, и Маметкула в плен забрал, и весь здешний народ под свою руку привел. Только казаков много истратилось. Присылайте народа, чтобы нам веселее было. А добра в здешней земле и конца нет». И
послал он дорогих мехов: лисиц, куниц и соболей.
Вот Строгоновы, как получили от царя
письмо,
послали приказчиков еще собирать народ к себе. И больше велели подговаривать казаков с Волги и с Дону. А в то время по Волге, по Дону казаков много ходило. Соберутся шайками по 200, 300, 600 человек, выберут атамана и плавают на стругах, перехватывают суда, грабят, а на зиму становятся городком на берегу.
И показал им царское
письмо, что позволено Строгонову за Уралом землю завоевать. Поговорили казаки и согласились
идти.
Пошел Ермак к Строгонову, стал с ним думать, как им
идти.